Борьба за правду
В чем разница между российским и украинским правосознанием?
В ноябре 2013 года в Киеве начались протесты против "внезапного" саботажа подписания ассоциации Украины с ЕС. Произошедший вскоре силовой разгон мирных демонстрантов стал их решающим катализатором. И уже в 2014 году они переросли в то, что позже было названо Революцией достоинства, результатом которой стало свержение режима Януковича и выход Украины из политической и экономической сфер влияния России. Это стало возможным благодаря тому, что в момент, когда украинское общество было грубо обмануто своим же правительством, произошло пробуждение правового чувства, которое смогло его мобилизовать. Природа этого явления еще в XIX веке обратила на себя внимание немецкого философа права Рудольфа Иеринга. Он заметил, что не разум, а ощущение боли дает нам понимание, что такое право.
Правовое чувство, которое согласно Иерингу, является психологическим источником всех прав, также - основа западного правосознания. Хранимое украинцами на генетическом уровне, оно веками терпело угнетение с самых разных сторон. И множество раз, будучи недооцененным, оно пробуждалось, нанося непоправимый урон своим угнетателям. Правовое чувство часто возникало неожиданно для самого общества. Оно импульсивно. Как реакция на страх, оно мгновенно исходит из бессознательного. Находясь где-то в первых слоях национальной ментальности, оно вечно склоняет украинское общество в сторону борьбы за свои права. В этом мы похожи на европейцев. Однако западная правовая культура подразумевает также и правовую дисциплинированность, которая, к сожалению, уже не так очевидно наличествует в украинском правосознании.
Революція гідності (місто Київ, 2014)
И хотя острое правовое чувство украинского общества, без всяких сомнений, является ее главной отличительной чертой от российского, есть и то, что их объединяет - негативное отношение к правовой системе, неверие в право, правовой нигилизм. И если для российского общества, ввиду «купированности» правового чувства, правовое государство может быть разве-что даровано или навязано (чего ждать едва ли приходится), украинцы обязаны его выстроить, как это сделали когда-то все европейские общества. Для этого, подобно европейскому, наше общество должно быть едино в понимании этических категорий естественного права, равно как и в отношении к праву писанному.
Помимо живого правового чувства, есть ещё одно обстоятельство, которое должно побудить нас к действию, - чувство истории, прислушавшись к которому мы можем обнаружить, что имеем собственную правовую культуру, которая покоится глубоко в веках. Этот опыт, пропущенный через сплав из исторического (рефлексивного) и правового (бытийного) познания, возможно, способен изменить наше сегодняшнее отношение к праву.
Правовое чувство
«Правовое чувство» в современной истории Украины в таком масштабе пробуждалось уже трижды - во время первого (2 октября 1990 года), второго (22 ноября 2004 года) и третьего майдана (21 ноября 2014 года). Причиной каждого из них была попытка грубого попрания прав граждан Украины на определение своего европейского будущего. А это означает, что украинское общество каждый раз имело общие представления о том, чего оно не потерпит и что нужно поменять. Право гражданина на участие политическом процессе подразумевалось как безусловное. Это характерно для гражданского общества, которое, согласно проф. истории Йельского университета Тимоти Снайдера, предполагает, что политика не сводится к взаимоотношениям индивида и режима, а также непременно включает взаимоотношениям между самими людьми, которые придают смысл идеям прав и человеческого достоинства.
Революція на граніті (Перший майдан, 1990).
Вне всякого сомнения, пробужденное правовое чувство каждого в период революций давало всему обществу мощнейший импульс, достаточный для временного восстановления справедливости. В этом смысле созвучными являются выводы американского историка и журналиста Уильяма Чемберлена (1897-1969), который еще в середине прошлого века констатировал, что особенностью национального характера украинцев является особое рвение и любовь к свободе, которое сочетается с отсутствием какой-либо традиции демократической самодисциплины. Связь между украинским и западноевропейским народным характером, который состоит в безудержном свободолюбии, подчеркивал и Михаил Грушевский. Но присущий нам гайдамацкий характер мобилизации в бунте, сносящий режимы и разворачивающий в нужном направлении как внутреннюю так и внешнюю политику, очевидно не в полной мере способен содействовать дисциплинированной общественной самоорганизации для установления системы, способной поддерживать восстановленное право.
Как показывает история западных государств, для установления действительно справедливой и эффективной демократии недостаточно лишь касаться вопроса свержения и установления власти, необходимо прибегнуть к принципам верховенства права, которые предполагают ограниченность власти и правовую предсказуемость - которые нужны для того, чтобы обществу каждый раз не приходилось заново формулировать правила взаимоотношений с властью.
Здесь мы вплотную приблизились к вопросу о том, чем является право для западного общества, а также в чем состоит различие между российской и украинской правовой культурой. Можем ли мы, украинцы, считать себя частью западной правовой культуры или все же присущее для нас негативное отношение к праву делает нас частью российской культуры?
Эволюция правосознания
Центральное место в западной правовой культуре занимает индивидуализм, высшей ценностью которого признается свобода личности в рамках конституционного порядка. Именно эта свобода, проявляемая в единстве допущений о том, что истинно и что ложно, а также в условиях, при которых общество способно быть и оставаться носителем этих убеждений является фундаментальным отличием между западной и восточной правовой культурой. В случае, когда общество ограничено в этой свободе, а содержание представления о правде наполняется, допустим, идеологией правящего режима, речи о личной свободе членов таких обществ быть не может.

Основания и причины этих различий можно легко обнаружить, если заглянуть в историю развития европейского, российского и украинского правосознания.


Европа
Античность и современность
Европейцы, будучи наследниками переосмысленного в период Возрождения достояния античности, помимо рецепции буквы римского права, переняли также и представление о роли права в мироустройстве. В античные времена авторитет права был безусловным для всех, в том числе и для верховных божеств. Все они подчинялись некоему верховному "космическому" миропорядку, который не могли ни свергнуть, ни изменить.
It is necessary to choose a visual aid that is appropriate for the material and audience.
Это мифическое положение вещей определило право как основополагающую ценность в общественном европейском самосознании. Убеждение о том, что ложно и что истинно наполнялось мифом. Он же, в свою очередь, согласно трактовке выдающегося философа Алексея Лосева (1893-1988) является воплощением личностной истории общества. В нем нет ничего лишнего и наполнен он, в первую очередь, представлениями общества об этике и морали. Право, тем не менее, не существовало само по себе, оно жило и развивалось именно благодаря правовому чувству общества и его сознательной борьбе за правду и справедливость, содержание которых им же через миф и наполнялось. В результате в большинстве европейских стран между обществом и его правителями был заключен "общественный договор", который ограничивал феодальную власть и гарантировал права и свободы населению. Таким образом, в западной правовой мысли был закреплен принцип, сохраняющий общество от произвола его правителей. Принцип этот заключался в том, что правитель уже не мог иметь других прав, кроме тех, что были делегированы ему обществом. Это отобразил выдающийся украинский юрист Станислав Днистрянский (1870-1935) словами о том, что с тех пор уже не монарх, а народ является сувереном в государстве.
Эпоха Просвещения также означала, что все меньше чудесного и трансцендентного становилось у источников власти. Теперь не миф и не божественное происхождение монарха наполняло право этико-практическим содержанием, а непосредственно народ, который требовал теперь рационального. Позднее, эти идеи были закреплены в европейских конституциях. В этот период, согласно британским историкам Джорджа и Маргарет Коул, европейцам пришлось окунуться в "оргию конституционного творчества". Многие из тех, кто принимал в ней участие, считали главной проблемой - стабилизацию, которая была бы возможной без "монархического трансцендентного элемента".
Хотя монархи уже были больше похожи на «поп-звезд», популярность которых была их единственным оправданием и следствием полной политической импотенции, в парламентах были представлены в основном аристократы, черпающие свое право из их увядающей власти. В связи с этим обнаруживались очевидные противоречия, которые привели к наиболее масштабным столкновениям идеологий ХХ века, которые питались непосредственно правовым чувством общеста. А оно было исполнено энергией праведного гнева из-за описываемого кризиса представительства. Важно также отметить, что все идеологии ХХ века обещали обществу достижение ценностей, ассоциирующихся именно с демократией и понятием верховенства права, но достигнуть их стремились через «утопию», популизм, полный еще более ужасающих противоречий и лжи. После Первой Мировой войны европейские демократии начали сползать к авторитаризму и фашизму. Европейская история ХХ века, как пишет проф. Тимоти Снайдер, свидетельствует о том, что общество может постигнуть крах, этика - искажения и уничтожения, а обычные люди - оказаться перед расстрельными ямами с оружием в руках. Поэтому после Второй Мировой войны, европейцы создали ограниченную демократию - прежде всего с помощью невыборных институций, таких как конституционные суды. Таким образом, конституционные суды стали гарантом соблюдения договоренностей между правительством и обществом, которые были воплощены в европейских конституциях.
Как пишет профессор политологии Принстонского университета Ян-Вернер Мюллер, после Второй мировой идея проверки конституционности получила признание даже в тех странах, которые традиционно с большим подозрением относилась к судебному контролю. Особенно во Франции с ее отвращением к gouvernement des judes. Но в послевоенную эпоху, которая была рада любому способу противодействовать способности демократий создавать тоталитарные режимы (например, Веймарская или Третья французская республика), такая система сдерживания и противовесов была очень кстати. Таким образом, конституционные суды ограничили парламенты для того, чтобы усилить демократию там, где она была склонна к самоубийству и воспрепятствовать передаче власти таким людям как Гитлер или Петен.
Развитием этой правовой тенденции стала европейская интеграция. Члены европейского сообщества осознанно передали власть институциям, которые не выбирались в их собственных странах, для того чтобы окончательно «закрепить» либерально-демократические достижения на наднациональном правовом уровне. Так был образован Европейских Союз.
Россия
Московское государство и современность
Как видим, в целом, история развития европейской правовой культуры характеризуется в создании все более эффективных механизмов, устраняющих правительства от того, что можно назвать формированием общественного правосознания. В западной культуре общество наполняет право содержанием, а правительство, являясь частью этого общества, этому праву подчиняется. Что касается эволюции российского правосознания, - его характеризуют совершенно противоположные процессы.
Печальное положение права характерно для обществ с глубоким историческим отпечатком долгого правления авторитарных режимов, в рамках которых единственным источником власти признавался не народ, не верховный природный порядок или бог, а воля единоличного правителя. В таких обществах понятие права наполняется непосредственно волей самодержца. Его абсолютная власть является исчерпывающим содержанием права. Право, таким образом, в рамках такой системы, становилось не более чем инструментом, обеспечивающим контроль всех социальных процессов, а также осуществляющим их согласование с верховной волей монарха. Такая трактовка "права" в западной философии справедливо именуется как "неправо".
Отправной точкой становления России на путь неправа можно считать предательство Москвой демократических оснований Киевской Руси. Владимирское-суздальское княжество, которое стало ядром современного российского государства, во время разрушительной для Киевской Руси татарской навалы присягнуло в верности Золотой орде, чем снискало для себя звание вероотступников и предателей Руси. Таким образом, московское государство выбрало совершенно противоположный вектор геополитического и культурного развития (обратно в восточную степь), чем сохранило себя от уничтожения, получив широкую автономию. С тех пор московские князья, которые восходили на престол, должны были присягать Орде и платить ежегодную дань, т.н. "поминки".
Как пишет известный историк права Ростислав Лащенко (1878-1929), устоявшихся правовых традиций, которые красной нитью тянулись через всю историю Киевской Руси, в Московии и до татар не было и быть не могло, поскольку сама народность московская начала формироваться в период возникновения Московского государства (не ранее XII века). Тут можно вспомнить крылатую фразу, авторство которой приписывают то Бонапарту, то Пушкину: «Поскреби россиянина - обнаружишь татарина». Как отмечает историк-китаевед Леонард Преломов над формированием московского правосознания столетиями работала репрессивная ордынская система управления, которая была заимствована у китайцев и базировалась на принципах конфуцианства. Центральное место в конфуцианской системе ценностей занимал не народ, а государство.
«Добродетель благородных мужей - ветер, добродетель малых людей - трава. Куда дует ветер, туда и склоняется трава»
— Лунь юй. XII, 9
Единственно существующим видом права в этой концепции могли быть привилегии. Но они не восходили снизу от народа, они даровались сверху от правителя и им же могли быть в любой момент отобраны. Привилегии ещё и тем имеют меньше общего с правом, что были скорее признаком социального неравенства и несправедливости, потому как даровались они только лишь аристократии, окружению правителя. Аналогично и в Московии любое право на что-либо определялось правителем в своих интересах.
Как отмечает проф. Лащенко, Московия в то время не только не распространяет права человека, индивидуума, она личность, - позволим себе так высказаться, - полностью проглатывает, затирает, превращая все население в подручный себе орган. Вместе с «растаптыванием» личности и ее индивидуальных прав начинает ясно просматриваться принцип безусловной единоличной власти над целым народом и государством, - сначала великого князя Московского, а затем царя.

Сигизмунд Герберштейн
(1486-1566)

Немецкий дипломат Сигизмунд Герберштейн в «Записках про московитские дела» отмечал: «Все они называют себя холопами, тоесть рабами государя… Этот народ находит больше удовольствия в рабстве, нежели в свободе!».

Борис Чичерин
(1828-1904)
Как отмечает выдающийся историк права Борис Чичерин в «Опыты по исторіи русскаго права» (1858), Московское государство обнаруживало такое зрелище, которое заставляло приезжавших чужаков справедливо констатировать, что ни один монарх в мире не имел такой всеохватывающей власти над своими подданными, как государь Московский.

Николай Бердяев
(1874-1948)

Философ Николай Бердяев усматривал в российском народе органическую приверженность к тоталитарному мировоззрению и мировосприятию, в чем видел очень важную черту их национального характера.
Можно найти огромное множество свидетельств тому, что российское правосознание являлось продуктом самодержавия. В этом ему на помощь пришла византийская православная доктрина, которая стала подспорьем абсолютной власти монарха. Таким образом, не очень добросовестные монахи, основываясь на авторитете православной веры, занимались наполнением общественного сознания принципами, отвечающими интересам московских князей, а не своего народа. Церковь с тех пор фактически становилась государственным органом, который полностью подчинялся и зависел от царя, а также отвечал за духовный контроль над народом. С этой точки зрения особенного внимания заслуживает концепция "Москва - третий Рим", которая была разработана в XVI-XVII веке главным идеологом великого князя Василия Ивановича, иосифлянским монахом Фиолотеем Псковским. Он, вероятно, был первым кто идентифицировал и наполнил великодержавный комплекс московской монархии, описывая Москву как "вершину мировой истории", а также обосновывая ее претензии на "Византийское наследие". Много внимания в концепции уделено теме божественного происхождении власти монарха. Как пишет известный правовед В. Нерсесянц (1938-2005), в соответствии с этой концепцией, право на сопротивление воли царя было полностью исключено. Эти идеи, вне всяких сомнений, получили официальное признание со стороны московских правителей, а также получили широкое распространение в правосознании российского населения.
В то время когда европейские государства уже давно руководствовались конституциями, а не волей монархов, последний монарх Российской империи Николай II все ещё был авторитарным самодержавцем, высмеивающим возможность участия народа в управлении. Вынужденные либеральные реформы 1905 года в Российской империи, по выражению немецкого философа Макса Вебера (1864-1920), были лишь «псевдо-конституционализмом».
По мнению Германа Гессе (1877-1962), определяющей чертой российской правовой культуры является принцип, который пренебрегает действием, предпочитая ему послушание и терпение. Следствие этой ампутации общественного правового чувства известный профессор истории Анджей Валицкий назвал печальноизвестной российской «смиренностью», которая, как он выразился, является ничем иным как неприятным симптомом недостатка атрибутивной этики, правового мышления, благодаря которому люди осознают свое индивидуальное достоинство и правосубъектность.
Таким образом, у российского населения столетиями формировалось особое холопское правосознание, купирующее у населения правовое чувство и мотивацию к борьбе за право. Все то, за что европейское общество готово было бороться, все ценности, превозносимые идеями индивидуализма, в российской правовой культуре были наполнены идеями, которые подавляли народную волю, подменяя ее волей самодержца. Именно поэтому в Москве, в отличие вольных городов, таких как Киев, Великий Новгород или Псков, никогда не было общественного самосознания и вече.
Украина
Киевская русь и современность.
В то время, когда московские князья присягнули в верности Золотой орде, Киев повел себя совсем иначе. Украинский народ отказался сдаваться, в следствии чего Киев был практически уничтожен. Профессор истории Йельского университета Сергей Плохих в своём замечательном труде «Брама Європи: історія України» рассказывают, что монголы нанесли Киеву удар, едва ли сопоставимый с жизнью. Небольшая кучка жителей, которым повезло уцелеть, дрожали от страха в руинах когда-то величественной столицы, чьи правители стремились соперничать с центром Византийской культуры, Константинополем. Московский же князь получил титул великого князя Руси и право назначить своего воеводу в Киеве. Ещё много последующих столетий Киев, некогда процветающий центр украинской культуры, не мог восстановить своего прежнего значения.
Но если мы обратим внимание на содержание документов, которые проливают свет на правовые обычаи Киевской Руси, мы обнаружим, что в них больше сходства с западной правовой культурой, нежели с тем, что впоследствии называлось "правом" в Московии.
Claude Levi-Strauss by Irving Penn
В связи с этим нужно пренебречь достаточно распространенным и одновременно неверным представлением о том, что традиционные правовые системы являются примитивными. Такое отношение к ним также высказывали Карл Маркс и Фридрих Энгельс в своём материалистическом понимании истории культуры. Такой вывод делался на том лишь основании, что эти правовые системы сохраняли много черт первобытного права. Но как отметил выдающийся французский социолог Клод Леви-Стросс (1908-2009), термин «первобытный» не означает отсталости или задержки народа в развитии: «в той или другой сфере он может проявить такие способности к созданию инноваций и реализации идей, которые могут оставить достижение цивилизованных народов далеко позади».
Более того, как уже говорилось ранее, правовой обычай и традиция, содержат в себе много мифического и народного, являются выражением народной правды. Традиционное право особенно ценно, так как только с его помощью и на его основании общество способно выстроить правовую систему, которой бы оно доверяло.
Таким образом, необходимо понимать, что украинское общество не может просто взять и позаимствовать европейское культурно-правовое достояние, которое уже развито в деталях западных правовых систем. Согласно теории немецкого юриста О. Шпенглера (1880-1936), каждая правовая система органически соответствует сформировавшей ее культуре, а попытка их универсализации едва ли может быть успешной. Какой-либо чужой опыт, имеющий практическое значение для нашего будущего, не может быть просто приспособлен в скопированном виде, он должен быть осознан, синтезирован с нашими собственными правовыми традициями и заново переосмыслен.
С этой точки зрения, как право земли украинской, отдельного внимания заслуживает Русская правда.

Речь идет о сборнике древнерусского права, который был составлен в Киевском государстве в XI-XII веках на основании обычного права нашего народа. Как пишет проф. Лащенко, в те времена русская правда пользовалась невероятным уважением среди украинского и соседних нам народов, а ее положения имели силу морально обязывающих норм: «в них просвічувала сіда старовина, в них були заховані старовинні правничі принципи, які жили ще в світогляді народних мас».
В отличие от россиян, в украинском правосознании ещё Киевской Руси центральное место занимала идея народоправия. Верховным органом украинцев было народное вече, сила решения которого была выше воли князя. В общем, как пишет проф. Лащенко, вече было явлением повсеместным: как выражение народной воли, оно испокон веков встречается на всех украинских землях. «Созвать вече - отмечает выдающийся историк Николай Костомаров (1817-1885) - означало вынести дело на всеобщее народное обсуждение». Созвать вече мог любой гражданин, заинтересованный в рассмотрении важного вопроса. Таким образом, подобно западной традиции, носителем идеи суверенитета в Украине был сам народ, «земля», а вече - по характерному определению Костомарова, - было «выражением воли земли».
В большинстве традиционных правовых систем земля является священной и, как отмечает Леви-Стросс, всегда неразрывно связывается с человеком и обществом, которые на ней проживают. Это замечание соответствует и пониманию земли в украинской культуре. Но совсем иначе понимали землю в российской правовой культуре. В России же земля исконно рассматривалась как собственность единоличного правителя, подобно тому как у мусульман она была собственностью имама, «тени Бога» на земле. Ситуация эта сохранялась до последних дней российской монархии, поскольку согласно последней переписи 1897 года Николай II считал империю своим поместьем и в графе «род занятий» указал себя как «землевладелец».
Общие для украинской и западной правовой культуры черты нашли свое отражение и в последующей украинской истории. С этой точки зрения особое внимание заслуживает Конституция П. Орлика (1710), которая является результатом эволюции правовой культуры Запорожской Сечи и Гетманщины. Первый гетман в изгнании, П. Орлик (1672-1742), всю свою жизнь посвятил идеям независимости Украины от Польши и России, казацкой соборности и государства. Как пишет известный украинский правовед Всеволод Речицкий в своем труде "Политический предмет конституции", конституция П. Орлика является воплощением главных политических и правовых идей Украины начала XVIII столетия. Конституция устанавливала гарантии против произвола и злоупотреблений единоличной властью. Гетман не мог распоряжаться государственными сокровищами и землями.
Также он был серьезно ограничен в ведении кадровой политики. Служебная корреспонденция гетмана являлась открытой также для высших должностных лиц. Признавалось право петиций в вопросах нарушения казацких прав и свобод полковниками и генеральными советниками. А генеральным старшинам, полковникам и советникам гарантировалась свобода публичной критики действий гетмана. Помимо этого она запрещала единоличное рассмотрение гетманом криминальных и гражданских дел, которые подпадали под юрисдикцию генерального суда. И хотя, как пишет проф. П. Сафронова в "Истории государства и права Украины", положения Конституции не были реализованы, она свидетельствует о высоком уровне развития правовой культуры и в последующем служила путевым указателем в борьбе украинцев за свое национальное освобождение.
Нельзя также не упомянуть Конституция УНР 1918 года, которая подобно Конституции П. Орлика не была введена в действие, поскольку была принята в последний день существования Центральной Рады. По замыслу ее авторов ее положения восстанавливали права и основополагающие свободы граждан Украины, гарантировала свободу слова, совести, печати, организаций и массовых собраний. Как пишет В. Речицкий, Конституция УНР является доказательством серьезных правовых возможностей украинского либерализма начала XX века.
Как можем видеть, все случаи успешной общественной самоорганизаций нашего общества, которые исходили из правового чувства народа и на основании собственных представлений о праве, были исполнены идеями народовластия и напрочь лишены авторитаризма. Русская правда и правовая система Запорожской Сечи очевидно являются продуктом народного правотворчества, которое могло быть рождено лишь обществом, в центре которого находится индивидуум, личность.
Постправда
В целом, общность украинской и российской культуры во многом является мифом, который использовался российским режимом для защиты своих территориальных приобретений, а также для распространения "духовного контроля" над населяющих их народами. И в этом вопросе московским правителям сильно помогло духовенство, но теперь уже в лице киевских монахов, которые издали краткий обзор истории под названием "Синопсис Киевский". Его авторы, будучи убежденными монархистами и сторонниками политического союза с Россией, на основе летописей Киевской Руси создали благодатную почву для развития мифа о братстве российского и украинского народа. Опираясь на эти идеи в последующем имперский министр образования граф Сергей Уваров сформулировал основы российской имперской идентичности: самодержавство, православие и народность. Под народностью подразумевались россияне, украинцы и белорусы.
Навязываемое мировоззрение едва ли нашло отклик в украинском обществе, которое упорно оберегало собственные представления о свободе и правде. Вечевая традиция, отображенная в Русской правде и проявляющая себя Запорожской Сечи, означает, среди прочего, наличие в нашей традиции идеи индивидуальной свободы, поиска и утверждения правды. Гражданское право созывать вече давало возможность каждому члену общества самостоятельно вычленять правду, мотивировало его замечать и анализировать факты. Если в авторитарных системах право фактически было связано с силой, в украинском обществе право традиционно ассоциировалось с правдой. Это подчеркнул известный украинский юрист Станислав Днистрянский (1870-1935): "Наше право правдою зветься, і вона є правдою цілого народу". Он также считал, что право, основанное на народной правде, единственно правильный путь к построению нового государства.
Народное рвение к поиску правды и правовое чувство отразились также в строках Григория Сковороды: «неправда гнобит и противодействует, но тем сильней желание бороться с ней». Как отметил проф. Тимоти Снайдер, именно это свойство делает из человека индивида, а коллективное представление и доверие к общеизвестным и общепринятым истинам, - является тем, что делает из толпы общество. Правовая культура, притупляющая правовое чувство и способствующая игнорированию разницы между правдой и тем, во что, вероятно, легче всего поверить, - отмечает Тимоти Снайдер - способствует установлению тирании. Такой отказ от реальности может казаться природным и даже приятным, но его результатом всегда будет исчезновение человека как личности, а значит и исчезновение возможности построения правового государства.

Левко Лукьяненко
(1928-2018)
В одном из своих последний интервью выдающийся борец за независимость Украины отмечает, что в головах у значительного количества украинцев до сих пор сохраняется рабская коммунистическая психология. И переучить их не получается.

Николай Бердяев
(1874-1948)
Рабство человека заключается не только в том, что внешняя сила порабощает его, но ещё глубже, в том, что он соглашается быть рабом, что он по-рабски принимает действие порабощающей его силы. Рабское общество, пишет философ, есть порождение внутреннего рабства человека. Человек живет во власти иллюзии, которая так сильна, что представляется нормальным сознанием.
Как только общество начинает коммуницировать с помощью знаков, которые являются продуктами, например, недобросовестной пропаганды и идеологии, оно теряет власть над настоящим, переходит в, своего рода, популистскую виртуальность. И уже ни о каком праве, формируемом обществом, речи быть не может. Этот парадокс был описан знаменитым философом Львом Шестовым (1866-1938) и, как мы видим, активно использовался московскими правителями: "Обман и иллюзии умеют служить людям не хуже чем правда и истина". В российском круговороте популистских и пропагандистских сообщений правда давно потеряла свое "западное" значение.
Уже с самого начала существования Московского государства его правители активно использовали политику постправды. Суть ее, согласно определению Оксфордского словаря, заключается в том, что общественное мнение относительно того или иного вопроса может быть сформировано путем обращения к комплексам, эмоциям, личным убеждениям.
Платон
Как пишет профессор Уорикского университета Стивен Фуллер, восприятие постправды в западной культуре восходит к "Государству" Платона, которая часто считается основополагающей работой в западной правовой философии. Платон раскрывал явление постправды на примере театра. В древних Афинах пьесы исполнялись там же, где обычно вершилась политика. То есть даже с точки зрения физического пространства между правдой (реальностью) и ложью (виртуальностью) было мало различий, и они нуждались в установлении. Похоже даже, что Платон всерьёз по этому поводу недолюбливал драматургов. Профессор Фуллер пишет, что Платону не нравилось, что драматурги создают альтернативную реальность, отличающуюся от той, которую других людей учили воспринимать как единственно истинную: драмы выходят за пределы общего понимания того, что истинно и что ложно. Таким образом и порядок государства, проводящего политику постправды определяется тем, что лишь определенная группа людей знает, что истинно и ложно и контролирует это знание, а все остальные просто верят в то, что им говорят.
Современная российская пропаганда, полная противоречий и лжи, является наиболее очевидным примером проведения государством политики постправды. Более того, она получила новое распространение благодаря развитию информационных технологий, которые значительно расширили ее пропагандистский инструментарий. Одной из реакций Москвы на Революцию достоинства в Украине была резкая смена внешнеполитического вектора России, которая явно отразилась в ее официальной информационной политике. Мир стал свидетелем того, как из заранее подготовленных Кремлем каналов хлынул поток из "русского мира", "духовных скреп" и противопоставляемых им "разлагающейся гейропы", "фашиствующих гомосексуалистов" и "бандеровцев". Эти абсурдные сообщения очевидно не были рассчитаны на тех, кто мог (находясь, например, в Киеве) сопоставить эти гротескные пропагандистские образы с действительностью. Более того, безусловность этой лжи настолько резонировала с предшествующим информационным статусом-кво, что очевидно обличало российский режим как основного зачинщика всех происходящих в Украине злоключений.
С другой стороны, большая часть российского общества приняло эту информацию за чистую монету. Холопское правосознание не предусматривает ее перепроверку. Существует что-то вроде презумпции принятия обществом официального государственного курса, т.к. гражданин России является продолжением ее политики. Целесообразность государственных решений в авторитарных режимах наполняется волей правителя, а не общественным интересом. Не соглашаясь с официальной позицией гражданин такого государства рискует получить клеймо иностранного агента. Иными словами, врага народа, с той лишь оговоркой, что под «народом» традиционно и фактически следует иметь ввиду «режим».


После развала Советского Союза российское общество, возможно впервые на такой долгий срок, получило свободу. Но ее обретение не было в первую очередь тем, что общество могло ставить себе в заслуги. Более того, оно не было к ней готово, т.к. не смогло самостоятельно найти общие точки соприкосновения в вопросах первого порядка. Во множестве случаев основы советской идеологии брали своё начало в противопоставлении себя западной культуре и капитализму. На этом их содержание часто исчерпывалось. Поэтому адаптировать своё правосознание под систему западных ценностей было заданием невозможным в краткосрочной перспективе. Российское общество не было едино в понимании, что истинно и что ложно, как не было оно солидарно в принятии новых (долгое время враждебных) идей. Пропал авторитаризм, пропало и «право».
В отличие от украинского общества, у россиян никогда не было опыта «переживания права», общих для всех ценностей, которые бы наполнялись содержанием, полученным вследствие самосознания личности. Знаменитая фраза "В чем сила, брат?" из фильма "Брат 2" во много отражало состояния российского общества и индивидуума того времени. Растерянный и потерянный главный герой фильма пытался разобраться в новой системе ценностей, которая нуждалась в народном осмыслении. «Я вот думаю, что сила в правде», - допускает Данила.
В девяностые россиянин впервые оказался предоставлен самому себе. И это, вероятно, стало причиной пробуждения сильного правового чувства в российском обществе. Но характер ощущаемой боли вероятно был сравним скорее с осознанием ампутированной конечности. Это не сподвигло общество к действию, а наоборот, превратившись в глубокую душевную травму, привело его в ступор, который обычно сопровождается понижением чувствительности к боли. Однако, скитания героя фильма уже не будут так понятны современному россиянину, потому как нынешний российский режим уже полноправно вошел в роль главного драматурга. И то, что мы видим сегодня в российском обществе - гиперкомпенсация, последствия которой не может контролировать сам режим. Все, что он может делать - разговаривать с обществом на понятном ему языке и усиливать популистский трагизм.
ПРАВО = ПРАВДА
Резюмируя написанное, можно прийти к пониманию определенного тождества между правом и правдой. Настоящее право возможно лишь в обществе, имеющим солидарное представление о правде. И только в правовом обществе истина может наполняться наиболее правдивым значением. Как подчеркивал философ Семен Франк (1877-1950), правовое государство не служит какой-то абстрактной цели, а утверждению правды, внутреннему, духовному развитию общества, а гражданское общество, воплощает в себе не только внешний способ удовлетворения интересов отдельных людей, но и необходимую форму гражданского общества, форму служения, осуществления объективной правды.
Сегодня борьба за право в Украине, в первую очередь, является борьбой за правду. Мы должны быть внимательны не только к внешним угрозам, но и чуткими к внутренним. Наша собственная политическая элита, вероятно иногда сама того не ведая, прибегает к политике постправды. Популизм в вопросах судебной реформы, законности и отношения к праву в целом - наносит не меньший вред обществу, чем пропаганда агрессора. Оба эти явления "затирают" правду, культивируя холопское правосознание. Если учесть, что сегодняшний украинский политический кризис имеет много общего с кризисом представительства европейских государств начала ХХ века, - нужно быть удвоено подозрительным к тому, каким образом и что сообщают нам наши политики. Запуская популистские образы, системно обращаясь, например, к «зубожінню» или «IT принтерам», они отрывают общество от действительности и правды. Отрывают и увлекают за своими личными интересами, которые могут не совпадать с интересами общества. Ещё Платон отмечал, что демагогам свойственно эксплуатировать свободу слова, для того чтобы стать тиранами. Нужно помнить, что не в меньшей мере разрушительный инстинкт украинской политической элиты на протяжении всей истории Украины не давал нашему государству обрести стабильное состояние.
Поэтому ситуация в которой человек, право которого было грубо нарушено, не бореться за его восстановление, - характеризует в первую самого человека, а не право. Будь-то следствие смиренности или страха, эта пустота будет заполнена интересом более проворных. И человек этот станет рабом. Ведь дела икогда не делаеются сами по себе, а потому, как отметил Иеринг, не стоит "стоять с руками в карманах и доверчиво ждать пока появится свет из источников права". Вместо этого украинское общество должно охватить настроение, основанное на сплаве из опыта исторического и правового чувства, из которого право будет черпать свою движущую силу. Это настроение должно проявить себя в мужественном и упорном чувстве каждого из нас, в национальном правовом убеждении. Варианта «ничего не делать», «смириться» не должно существовать. Его и не существует за пределами холопского правосознания.
Пасенюк Кирилл
Адвокат, партнер Фирмы